Browse By

Золотая осень и серебряная игла

Удивительное дело — вот сидят двое старых друзей на парижской кухне, разговаривают, смеются, вспоминают, пьют чай. Только беседуют эти люди о том самом главном, единственном, ради чего и дана человеку речь. Странный, странный текст, как будто зазиппованный — из простых спокойных фраз диалога сами собой, уже без авторов, разворачиваются намеченные ими концепции, идеи, картины… И стилистика — текст как будто из Серебряного века, старинная, значительная русская речь, которую наяву уже редко услышишь.

Из диалога получается книга — неспешная, мудрая, льющаяся как медовые капли. Редчайшая книга, читая которую, думаешь — только бы она подольше не кончалась. А если начнешь сохранять из нее цитаты — трудно остановиться, потому что хочется скопировать себе весь текст, подряд. Может быть, потому, что неспешно беседуют в мастерской люди необычные, талантливые, много передумавшие и пережившие. Замечательный русский писатель Николай Боков и блистательный художник Виктор Кульбак.

Книгу "Золотая осень и серебряная игла" на французском нам подарил ее автор, прекрасный и светлый Николай Боков. И ничего не объяснил — любит мистифицировать. На обложке тончайший рисунок — портрет мужчины с попугаем. Я, было, подумала, что для иллюстрации взято что-то из итальянцев ренессанса, или малоизвестный рисунок Дюрера — что-то подобное недавно видела в музее Шантийи. Пригляделась — ан нет, современный ворот свитера на рисунке из 16-го века. Что это, машина времени? А это Виктор Кульбак, художник, рядом с которым весь постмодернистский выпендреж начинает обваливаться и аннигилироваться сам собою, как грязная куча снега весной.
Ну вот, немного цитат и рисунков:


Виктор Кульбак

ВК (Виктор Кульбак): …Теперь я назвал бы катарсисом. Но в ту пору ученых слов я не употреблял. Да и сейчас, знаете ли, я просто работаю, а уж потом приходит остроумие на лестнице, когда я размышляю о законченной вещи. Но сам процесс необъясним. В этом году я был на берегу моря в Италии. После страшного урагана на небе появилась радуга. Подобного пейзажа я никогда не видел! У меня возникло убеждение – абсолютное, без тени сомнения, – что я вижу дом Бога. Ноги у меня подкосились, я оказался стоящим на коленях. Один, на коленях, вокруг никого, бесконечный песчаный пляж. И радуга вся передо мною, какая-то домашняя, не та грандиозная в миллиард километров. Я видел ее начало (показывает рукою) и конец. Попытаюсь ли я когда-нибудь это нарисовать? – Нет, невозможно. Гора, на ней домики, свет заходящего солнца, и я знал, что это дом Бога. Сейчас Он в этом месте. Ну, как это можно нарисовать? Невозможно. Я сделаю, может быть, красивую картинку, но поместить туда то, что я пережил… И тут я подумал: не есть ли
это в истоке всякого искусства? Недостижимую красоту, которую нельзя “потребить” в чистом виде… мы, художники, переводим ее на человеческий язык… и тогда ее можно усвоить. Художники – это странный “желудок культуры”, который “переваривает” красоту, делает доступной другим. А дальше… Сама вещь, которую я рисую, ценности не представляет.
леопард

Даже если я нарисую яблоко таким, что его захочется съесть, в нем нет этой “естественной красоты”. Она появляется, если я делаю из своего рисунка объект – удивительно, что люди нашли название этому феномену – искусство. Objet d’art. Если я сделаю из бумаги, которая была когда-то деревом, цветком, “предмет искусства”, – красота станет усваиваемой. И только тогда. Когда я начал рисовать, у меня не было цели “воссоздать красоту”. Была физиологическая потребность: сесть и рисовать.

НБ (Николай Боков): Однако не все подряд? Вы выбирали предмет для рисования? Именно это яблоко…
ВК. Пока идет обучение – глаза, руки… (колеблется) образуются все эти каналы от глаза к руке… формируется связь глаз–мозг–рука… Спустя десять лет приходит профессионализм – у некоторых это наступает раньше, у других позже, – и тогда мозг вдруг абсолютно “исчезает” из этой связи.

НБ. Сознательная часть.
ВК. Да! Отныне прямая связь глаз–рука, и больше ничего.
Б. Мистический акт.
ВК. Уверен в этом. Иначе я производил бы одни шедевры. Но “я не знаю”, ибо раз получается, а в другой нет. И не получается чаще. Из всего, что я нарисовал, из всего этого невероятного количества рисунков, я не стыдясь мог бы повесить две-три работы в одном зале с художниками Ренессанса. Они учились с детства и у тех людей, которые могли научить. В живописи доля ремесла огромна. Я учусь ему сам – не у кого сегодня учиться. Сегодня я освоил это, завтра – другое, через год пойму, может быть, еще крупицу. А им все это давали. Мальчика приводили в шесть-десять лет к Леонардо да Винчи и оставляли его на шесть-десять лет, и в свои 18 лет он выходил законченным художником. В этом деле 99% ремесла. 1% идет откуда-то – не знаю, с неба? – но 99% – чистое умение, ремесло. Писатель накапливает слова и потом, в 40 лет, обладая огромным словарем, пишет роман. Если словарь беден и тощ, что он может сказать? Сегодня, к сожалению, это бедствие повсеместно. Люди косноязычны, они знают шесть слов и не могут выразить богатство мира. Вот маленький пример: в миниатюрах кодексов связующий состав для краски сделан из желчи угря. Через сколько экспериментов нужно пройти, чтобы до нее добраться! Вот что это была за профессия (вздыхает). Смешно, когда сегодняшних жалких изобретателей называют творцами. Творец один, а мы пытаемся перевести Прекрасное на наш несчастный человеческий язык.
Если произведение – плод чисто умственных ухищрений, измышлений, то оно, на мой взгляд, искусству не принадлежит.

НБ. Однако в Средние века и в эпоху Ренессанса люди размышляли над искусством.
ВК. Да! А сейчас выставляют консервную банку с экскрементами и снабжают ее философскими комментариями!
НБ. Общество предлагает художнику другую роль, или, если хотите, еще одну: произвести впечатление, привлечь массу, заявить о себе. Нужен лидер, главарь, уверенный в себе человек.
ВК. Это страшно.
НБ. Но очень естественно для нынешнего культа индивида. Сознание автономно, но личность чувствует себя одинокой. Масса индивидов, уставших от своей индивидуальности! Они хотят быть вместе. И где им это удается? На стадионе, на поп-концерте. В течение двух-трех часов. Для длительной сопричастности многих нужны фундаментальные идеи: Бог, бессмертие, вечность… Биологическое чувство единства всех приносит наслаждение, особое переживание в этот момент, они чувствуют себя неуязвимыми. Когда люди вместе, их ничто не берет!
ВК. Я думаю, что это даже не поиски бессмертия. Когда они вместе, им не страшно.
НБ (запальчиво). Им не страшно, потому что человечество бессмертно! По отдельности мы умираем… Смерть – событие индивидуальное.
ВК. Не думаю, чтобы они задавали себе такие вопросы.
НБ. Это переживание на уровне инстинкта. Они находят его в массовых собраниях rave party с оглушающей техномузыкой. Вечеринка в тридцать тысяч! Кусок человечества! (Молчание.)
ВК. У них нет никакого контакта, они танцуют каждый за себя. Глаза закрыты, как у сомнамбул. Плюс наркотики. (Задумчиво.) Начиная с барокко, в изобразительное искусство пришло движение. Оно разрушило тончайшую ткань какого-то… духовного покоя. Ты мог войти в картину и с ней пообщаться. И выйти из нее. Налетел вихрь и захватил деталями, складками, украшениями, и они повторялись до бесконечности. Тут начала появляться индивидуальность. Чем объяснить, что сегодня мы никак не можем установить авторство той или другой картины? Не было индивидуального стиля! Все хорошие художники ушли так далеко в своем ремесле, что совершенство стало безлико. У совершенства нет отдельного имени. Я его представляю себе в виде сферы; из разных точек этой сферы мы пытаемся попасть в центр.
Качество художника определяется тем, насколько он к нему приблизился. Чем ты ближе, тем больше у тебя общего с другими! Они часто не подписывали свои картины, им это было неважно! Достаточно сделать лучше другого, и вовсе не нужно, чтобы совершенство носило твое имя. Цель достигнута – ну, что может быть чище и прекраснее! Произведение было абсолютно независимо, ему зритель не нужен. Когда в музеях выключается свет, картины живут своей жизнью, им никто не нужен. В них есть все: вода, воздух, птицы, пространство. Вот нашему искусству нужен зритель, и художники за него борются. Вы обратили внимание, что они, как… тесто? Если вы посмотрите на поверхность… вы заметите, как изображение начинает постепенно вываливаться в зал. Живописный слой становился толще, а потом и просто превратился в объем. (Возбужденно.) Они стали рисовать крючки, картина цепляет взгляд и говорит: не уходи, там ничего интересного нет! Останься, я самая главная! И на этом все кончилось.

НБ. Многое вышло из мести Пикассо публике, которая не хотела или не могла принять то, что он ценил сам. Тогда он начал издеваться и предлагать все подряд, и пробы, и то, что он сделал случайно.
ВК. Импрессионисты уже разрушали академизм.
НБ. От импрессионистов до писсуара Дюшана… все-таки, далеко, не правда ли?
ВК. Намерение, в сущности, то же: оскорбить публику, шокировать ее и таким образом привлечь к себе внимание. А публика, напуганная тем, что она пропустила импрессионистов, чувствует себя виноватой. Она приходит на выставку с комплексом: как же так, мы пропустили, может, вот и этот новый тоже великий… не будем над этим смеяться. Статьи об импрессионистах были безумно злыми, совершенно невероятными по жестокости! А потом маятник качнулся в другую сторону.
НБ. Язык прессы в то время вообще был очень жестоким и грубым. Странно читать статью, в которой один критик называет коллегу свиньей. Сейчас это немыслимо.
ВК. Свинья! Ну да, она превратилась рядом с нами в благородное животное! Многие ее органы можно пересадить человеку, они почти идентичны.
НБ. Современное произведение строится вокруг “штучки”, “изюминки”, которую нужно найти и разгадать. В Мюнхене я впервые увидел целый Музей современного искусства. Залы наполнены сотнями работ. Я посмотрел один зал и хотел было пойти во второй, но уже не было желания и сил искать “изюминку”. Полная насыщенность, ни атома свободного внимания. В том же Мюнхене в Пинакотеке я провел много счастливых часов. В обществе произведений, скорее родственных, напоминающих друг друга и темой, и стилем.

ВК. В Вене у меня случилось что-то похожее на “синдром Стендаля”. Я ужасно любил Босха и Брейгеля, а там целый зал картин, которые я видел до этого только в репродукциях. Я сел – и очнулся тогда, когда служитель музея стал трясти меня за плечо, говоря, что музей закрывается. Я “проспал” пять часов!
НБ. А где вы были в этот момент?
ВК. В Пинакотеке.
НБ. Нет, “где” в другом смысле…
ВК. Это был зал Брейгеля, и… Я не могу вам этого объяснить.
НБ. У вас возникали параллели?
ВК. Нет, нет, просто шок. Вещи, которые я обожал, рассматривал через лупу, стараясь понять, как они сделаны. И вдруг я их увидел живьем, причем самые лучшие: зал Брейгеля! Во Флоренции в одной из больниц есть специальное отделение, которое изучает этот синдром. Стендаль первый его описал в письме к другу. Он пережил его во флорентийской церкви Санта Кроче. По одной гипотезе, синдром возникает у людей, которые никогда не имели контакта с красотой, а потом получают ее в таком изобилии, что в них что-то взрывается. Но это не мой случай, я провел почти всю свою жизнь в музеях в России. Несмотря на нашу бедность, там тоже есть шедевры. Мой глаз получил воспитание. Я думаю – но это опять-таки философствование на лестнице – я думаю, что… (откашливается) если однажды удается создать – единственный раз мне хочется употребить слово “создание”, – когда тебе удается сделать (колеблется), – это самое трудное для объяснения. Художник, рисуя, делает вещь. Если вещь совершенна, то она перестает быть вещью. Она переходит в другую категорию. Мне приходит в голову сравнение с теофанией: приходят посмотреть на ребенка Христа, а видят истину. Есть физический объект, его можно потрогать, он материален, у него три измерения, а люди видят истину. Похожее происходит с шедевром. Объект достигает другой высоты, он теряет в материальности, и твоя душа, дух начинает через этот объект общаться с какой-то духовностью, которая… Это как в объективе аппарата: свет собирается в одной маленькой дырочке. Вот что такое настоящий рисунок, настоящая картина: это дырка, через которую ты выпадаешь в совершенно невероятное пространство. Вот. И тут начинается головокружение, и ты теряешь сознание. Мир, который открывается, наше сознание не может вместить, и наступает срыв. Я уверен, что мы живем в тысячной доле миллиметра этого мира, в его миллионной доле. Мы напридумывали себе правила, и нам хорошо: мы без правил не можем жить, мы знаем, что черное – это черное, белое – это белое. К настоящему миру эти правила никакого отношения не имеют. Астрофизик мне объяснял, что в этом мире существуют не три измерения, а одиннадцать, и не просто одиннадцать. Шесть месяцев тому назад один канадский физик открыл, что это одиннадцать, запятая, бесконечность измерений. Наш мозг не в состоянии выразить в понятиях этот мир, но на уровне чувства мы к нему можем приблизиться.
Практически отсутствовало то, что называется идиотским термином “реализм”. Гиперреализм уже умирал, он тоже стал “деревенской живописью”. Главенствовало концептуальное искусство. А сейчас галерея без реалиста считается второразрядной, ныне все галереи должны иметь художников, умеющих рисовать. За них борются, их ищут. А в ту пору – нет… Впрочем, мне и сейчас говорят, что я иду не в ту сторону.

НБ. Есть люди, которые знают, куда нужно идти?
ВК (с горячностью). Сегодняшнее искусство, с моей точки зрения, – это наказание. Мы за что-то наказаны. Наше духовное опустошение может произвести и потребить только сегодняшнее искусство. Другое нужно заслужить… другое было бы подарком. Я считаю, что художник – это не профессия, а титул. Его надо заслужить. Нельзя сказать: я – барон. Нужно взять меч, пойти в сражение, спасти жизнь королю. Тогда ты получаешь баронский титул, землю.
НБ. Сакральное отношение к культуре было у интеллигенции в Советском Союзе, на Западе его почти нет. Здесь сакральное в храме.
ВК. В Японии существует титул “живая национальная ценность”. В силу своего таланта ты можешь превратиться в “живую ценность”! Единственная страна, где осталось почитание мастерства. Это настоящая трагедия: мы теряем все больше и больше. Сегодня так трудно найти человека, который может сделать что-то в живописи, с деревом. (В отчаянии.) Мы с каждым годом теряем людей и бесценные знания, теряем, теряем, теряем… Дизайнеры заполняют нашу жизнь гладкой вонючей пластмассой, они сооружают себе памятники в вилках, ложках, тарелках! В стульях, на которых нельзя сидеть, ножик, который нельзя держать в руке, – он крутится и обливает соусом. Вот наше сегодня.
НБ. Художник Худяков в Нью-Йорке говорил: время гениев прошло, теперь время суперстар.
ВК. А! Замечательная формула!
НБ. Он сам хотел стать суперстар, но у него, кажется, не получилось.
ВК. Да это просто! Вначале скандал, – il faut savoir gйrer le scandale [нужно уметь делать скандал]! Если ты понял этот механизм, то все остальное просто. Но уже теперь мир не удивишь, сняв штаны. Нужен образ посильнее. Каждая новая звезда загоняет планку все выше, следующим кандидатам все труднее. Манцони (Manzoni, 1933–1963) покакал в коробочки (“Merde d’artiste”: “Дерьмо художника”)…
НБ. Да, да, я слышал об этой истории.
ВК. В юности он наклеивал на полотна канаты. Родившись в зажиточной семье, он решил делать карьеру самостоятельно. И ничего у него не получалось. Тогда он взял коробочки, вмещавшие приблизительно по 30 граммов, наполнил их и стал продавать на вес золота. Конец всей эстетике: он такой бросил вызов, что дальше никто не пошел. Помочиться в бутылочки уже даже не смешно. Все, кончено. Если б концептуалисты были честными людьми, они бы все застрелились.
ВК. Художнику должно хватать его титула. Через него Бог объясняется с миром… Куда еще выше?
НБ. О, как торжественно!
ВК. Если такой праздник случается в твоей жизни, какая уж тут… (удрученно) забыл слово!
НБ. Скромность?
ВК. Скромность! (Смеются.) Самое идеальное – это иметь критиком Бога. Но у нас не хватает сил жить с этой идеей. А это было бы самое-самое…
НБ. Да что Ему критиковать нас? Он рад всякому движению руки.
ВК. Когда у меня получается та самая красота… я знаю, когда Он мне говорит: вот это то самое. Получилось. Вот в чем радость и праздник. Пусть мир бросает в меня камни, – я совершенно спокоен, потому что знаю.

ВК. Летучая фраза “о вкусах не спорят” перекочевала в область эстетики из гастрономии. Там она оправдана: химия наших тел различна, ей нужны разные пропорции минералов и протеинов. “Химия души” постоянна. Нам нужно прекрасное для великого процесса очищения. Беда в том, что можно выжить и без него. Духовным бедняком. Сколько их, питающихся на эстетических помойках! Они пользуются для самоуспокоения формулой “о вкусах не спорят”. А приближение к прекрасному требует усилий. У нас есть у всех внутренний “ящик резонанса”, и важно его развивать. Чтобы глаз узнавал красоту – вот достойная цель народного просвещения! Вот где нужно “равенство на старте”! В эпоху Ренессанса этот процесс шел естественно, люди были красотой окружены. Помните фильм “Рублев”, построенный на контрасте: неся идею Бога и красоты, художник живет в повседневности насилия и убийства. У нашего сознания есть какой-то предел наполнения ужасом. Очередной ужас в него не вмещается. Художники переварили, так сказать, средневековые страхи, человеческие. А мы не в состоянии переварить наши, поэтому мы обращаемся к символам, условностям. Когда-то в человека вводился кинжал, и он умирал, вокруг этого родилось множество шедевров. Ныне смерть другая – химическая, от атомной бомбы, ее выразить нельзя, у нее нет образа, она выходит из нашей эмоциональной зоны. Ужас нас раздавливает. Когда-то он мог питать искусство как таковое, в нем оставался элемент эстетики. Сегодня он гол, и мы не знаем, что с этим ужасом делать и как его выразить. (Колеблется.) А второе, гм… Деньги находились в руках двух-трех семей, они приглашали художника, платили ему за работу и предлагали ему украсить их дворец. Люди были в контакте с красотой ежедневно. Они видели великолепную карету, изысканную одежду. Глаз воспитывался. Сегодня элиты нет, некому тянуть общество вверх, мы сами себе образец и пример. (С теплотой в голосе.) Единственная надежда в том, что в нас живет с рождения тяга к красивому. Красивому лицу, цветку, одежде. Но в прекрасном много этажей, и нет лифта. Замечательно, что и животные заботятся о красивом. Зоологи удивляются, видя, как самец натаскивает в гнездо кусочки разноцветной бумаги, стекла… Экспериментатор пытался подсунуть кусочек другого цвета – птица прилетала и удаляла его, оставляя красивый, с ее точки зрения, набор цветов. Где и у кого научиться узнавать прекрасное? Газеты и телевизор показывают, кого надо сегодня любить. Учитель – не эстет, а суперстар. Достоинства художника определяются тем, сколько людей его знают. Знает его миллион – и его качество делается не обсуждаемым. Если же всего два-три человека, то никаких достоинств у него как бы и нет. Постепенно сложилась каста, которая диктует несчастным людям, что красиво, а что нет. Без всякого на то права.

ВК. Есть критики, которые пытаются что-то сказать, но их перестают приглашать, перестают заказывать статьи, потому что за всем этим стоит колоссальная экономическая машина, галереи, торговцы. Настоящая война за потребителя-покупателя.
НБ. Механизм власти в культуре не любит света. Как складывается лобби? Как принимается решение? Влиятельные лица должны где-то встретиться, опознать друг друга по какому-то признаку.
ВК. Поскольку у людей нет эстетического опыта, они сегодня полностью полагаются либо на критика, – кстати, институт критики во Франции начисто разрушен, а в Америке он есть; статья, например, в “Нью-Йорк таймс” открывает тебе все двери. Положительная. А отрицательная так же их все закрывает. Либо критик, либо мощная галерея, которая может показать художника на тысяче выставок, и люди покупают у этой галереи часто не потому, что им нравится работа. Они осуществляют капиталовложение в художника, за которым стоит коммерческий авторитет. У покупателя полная уверенность, что этого художника не бросят, что огромная машина будет поддерживать его цену на аукционах, всегда и всюду.
НБ. Прогноз галереи должен подтвердиться.
ВК. А бывали случаи падения цены, от миллионов до нескольких тысяч.
НБ. Девальвация произведения искусства?
ВК. В ней много тайных слагаемых, но один из них тот, что галерея бросила художника или его оставили критики. Сама по себе работа беспомощна.
ВК. В 1975 году в Швеции мне объяснили, что работы могут быть проданы все, если они не превышают цену в тысячу франков. Предположим, я продал все, то есть тридцать-сорок работ. Галерея получила сорок тысяч и отдала мне половину. На эти деньги год прожить невозможно, тем более, если у тебя семья. Художник приговорен к тому, чтобы делать не одну выставку, а две, четыре, семь!
НБ. Мне объясняли издатели, причем даже порядочные: современные авторы пишут по книге в год. Так накапливается 35-40 книг.
ВК. Кошмар!
НБ. Массовость продукции. Литературное кролиководство. В басне Эзопа крольчиха насмешливо говорит львице: “Я рождаю восьмерых, а ты всего лишь одного”. Нужно много производить. Некогда ждать вдохновения. Утром начинаешь работать и пишешь, и все. Старый подход исчез. Львы передохли.
ВК. Так появилась легенда о бедных художниках, которых в средние века не было. Ремесло живописца пользовалось необыкновенным спросом, и цены были высокими. Он мог пользоваться дорогими материалами, то есть высокого качества.
НБ. Э, Виктор, да для вас существует Золотой век! Вы хотели бы переселиться в то время. Или его воскресить?
ВК (печально). Ничего воскресить невозможно, я понимаю.
НБ. Зачем тогда ваша ностальгия о тех временах?
ВК. У меня нет никаких иллюзий: они никогда не вернутся. Месторождения прекрасного перемещаются по Европе. Германия, потом Италия, в начале всего Греция… Дух веет, где хочет. Кого он выберет следующим? В 1975 году били фонтаны, каждая галерея выставляла “своего” художника, которого нашли в Испании, Греции, Азии… Шло соревнование: кто выставит самого красивого художника. Наступил кризис, и 75% галерей исчезло.
ВК. Картины больших художников не покидают частные коллекции. Вы не можете сегодня купить на аукционе работу Микеланджело, Рафаэля…
НБ (растерянно). Да и вчера не особенно мог.
ВК. …их нет! Запас на рынке распродан, и нынешние владельцы их больше не отпускают. Цена их растет. Нельзя потерять сегодня на рисунке Пизанелло. Это непререкаемые ценности, они попали в каталог прекрасного. Что делать торговцам? Смысл их существования – продавать. Да, надо найти художника, а потом убедить клиента его купить. Нужен критик, который напишет статью для важной газеты и в ней объяснит, что этот художник значительный. И человек с деньгами, который не может купить Рафаэля, покупает этого художника. Я показал однажды копию с Пизанелло одному большому коллекционеру, владельцу тысяч картин современных художников. И он мне сказал: “Эх, Виктор, если бы мне достать один настоящий рисунок Пизанелло, я бы отдал за него всю мою коллекцию”. Хорошо было бы и нам сделать эксперимент: повесить картину важного современного художника, скажем, Пикассо, а рядом – картину Гольбейна или Ван дер Вейдена. И сказать, что цена одинакова. И посмотреть, чтт купит коллекционер. Его жест опровергнет всю болтовню о современном искусстве.

НБ (задумчиво). Красота… (Пауза.) О материалах для живописи вы всегда говорили с энтузиазмом. Почему вы так внимательны к ним? Разве путь к прекрасному столь сложен технически? А если просто купить тюбики и работать?
ВК. Не яблоко должно быть красивым на твоем рисунке, а рисунок! Оказывается, не всяким материалом можно пользоваться. Некоторые бедны по своей текстуре, консистенции. Я писал маслом еще в школе, я знал, как надо, – и ничего не получалось. Вроде бы всему научился, что они умели в то время, а не получается.
НБ. Почему вы так думали?
ВК. Я сравнивал свои работы с музейными XIV–XVI веков. Читая старые книжки, разговаривая с коллегами, я обнаружил, что старые мастера контролировали процесс работы от начала до конца. Многие готовили свою собственную бумагу! Холста они не ткали, он появился довольно-таки поздно, и покупался готовым. Однако они сами делали рамы, готовили краски, разбавители, масло. Что происходит сегодня? В магазине ты покупаешь тюбик краски. Производитель не знает, когда ты его купишь, может быть, через десять лет. А все натуральные краски, высыхая, теряют эластичность. Специальные добавки не дают им высыхать. Но если краска не сохла в тюбике, то она не сохнет и на холсте! А в методе старой живописи крайне важны так называемые лессировки: на слой одной краски наносится другой, и он остается прозрачным. Краски воспринимались не в механической, а в оптической смеси: свет проходит все слои и возвращается обогащенный разными цветами. Например, фиолетовый цвет можно получить двумя способами: взять красную и синюю краски и смешать их. А можно положить красный цвет и его перекрыть синим такой плотности, которая позволяет видеть красный под ним, и они смешаются оптически в глазу. Такой фиолетовый в тысячу раз богаче механического!
НБ. Возникает глубина, стереоскопичность? Знаменитый голубой цвет в витражах Шартра стереоскопичен: изображение как бы плавает в нем, висит.
ВК. Оптический цвет богаче, ярче. Просто красивее. Поэтому картины мастеров живые, их красочный слой позволяет свету вибрировать. Даже кисти они делали себе сами! Все, все, все было подчинено целеустремленной воле мастера. Если нужно, он готовил более пастозную краску и специальные кисти, позволяющие растянуть эту краску по поверхности холста. Они были мастерами от А до Я. Ну вот. Я попробовал этот метод и увидел, что он выводит меня на абсолютно другой уровень. Я покупаю минералы, дроблю их, делаю пудру, варю масла.

НБ. У вас есть какой-нибудь древний учебник?
ВК. Каждый художник придумывал свои собственные способы, и нет ни одного, который свел бы свои находки в книжку. Я говорю о масляной живописи. Мне приходится собирать по крупинкам. Они искали неустанно, каждый день они что-нибудь добавляли. Они подсматривали друг у друга! Один художник нарисовал волосы настолько искусно, что никто не мог понять, какой кистью он пользуется. Они просверливали дырки в стенах его мастерской, чтобы подглядеть!
НБ (заинтригованно). И чем же?
ВК. Им не удалось подсмотреть! Конкуренция между ними была острейшая. По-настоящему я стал изучать ремесло на Западе. (Сирена скорой помощи за окном.) В России я увлекался Ван-Гогом, Сезанном. Когда я впервые увидел технику серебряной иглы, я был поражен. Карандаш не дает такой поверхности. Я стал читать о том, как они готовили поверхность, сжигая куриные кости и смешивая с клеем из шкурок кролика. Шероховатость поверхности срывает частицы серебра с кончика иглы, и каждая такая частица, словно малюсенькое зеркальце, отражает свет. В процессе работы слой серебра постепенно нарастает. Как трудно определить, на каком расстоянии находится обычное зеркало, то же свойство приобретает и поверхность рисунка. Рисунок “плавает” в пространстве, наполненный силой и жизнью. Леонардо считал эту технику самой красивой из всех.
НБ. Ах, и она – его открытие?
ВК. Нет. Они пробовали все: железо, свинец, золото. Есть рисунки золотой иглой. Дело в том, что серебро окисляется и дает замечательную патину, из голубоватой она превращается в коричневатую. Золото не окисляется. Желтая линия так желтой и остается. Есть особая техника, таких рисунков существует в мире три или четыре: линия золота перекрыта линией серебра. Нечто фантастическое! Но как они работали, я не знаю. Я слышал от одного антиквара, что они держали в зубах кисточку с кислотой и проводили ею поверх золота, чтобы покрыть затем серебром, как бы наваривая его сверху. Рисунок неописуемой красоты. Многие краски были очень токсичны. И на моей палитре сегодня – два-три страшных яда, мышьяк, ртуть и другие.
НБ (улыбаясь). Цианистый калий…
ВК. Подождите, le cyanure, это цианистый калий… а arsenic?
НБ. Arsenic’ом воспользовалась мадам Бовари. Это мышьяк.
ВК. Ах, ну конечно, конечно! А потом мастера делали себе бутерброд, не вымыв руки как следует…
НБ. Вы не скрываете свои секреты?
ВК (с тревогой). Собственных секретов у меня еще нет, мне нечего скрывать. Кстати, это легенда, что масляную живопись изобрели на Севере, Ван Эйк и другие. Она существовала еще до Рождества Христова. Ее просто забыли, а потом постепенно к ней вернулась. Есть краски, стоющие колоссальных денег, например, ляпис лазури в пудре стоит в три раза дороже золота. И она всегда была дорога из-за трудности приготовления. Многие краски делали монахи в монастырях и продавали художникам.
НБ (сраженный количеством труда, с надеждой). Но бумагу вы покупаете?
ВК. Могу приготовить и сам, однако заказываю ее по моим рецептам и размерам. Клей все тот же, из шкурок, но я пользуюсь не куриными костями, а мраморной пудрой. Покрытая ею поверхность бумаги шероховата, как своего рода наждачная бумага.
НБ (мечтательно). Оставить все – и выращивать новый свежий росток.
ВК. Так у меня уже несколько раз было. “Периоды” и вправду существуют.
НБ. И кстати, как вы их считаете?
ВК. Ничего общего с академическими. В России мои рисунки были довольно-таки… (колеблется) жутковатыми. Нет, это не было сюрреализмом, он – придуманный мир, а то, что я рисовал пером и тушью, я видел. В моей живописи были те же самые образы, только переведенные в масло. Однажды я начал работать – и вдруг увидел, что так рисовать больше не могу. Все исчезло. Меня охватила паника, я думал, что все кончено, что надо искать другую профессию! Отсутствие…
НБ (перебивает). Уже здесь? В каком же году?
ВК. Здесь, в 79-м, в 80-м. Было до сумасшествия страшно. В прежней манере я не мог работать физически. Но я продолжал ходить в музеи, искать то, что мне нравилось бы, смотреть…
НБ. Эта остановка связана с каким-нибудь событием?
ВК. Нет. Кризис сугубо творческий. Как-то раз в библиотеке читатель снимал книги с полки и одну уронил мне на голову! Она открылась на нужной странице! Это была книжка о старой технике живописи. Ньютоновские яблоки продолжают падать… Нужны, нужны сотрясения! (Смеются.) Первое, что бросается в глаза, это поразительно высокий уровень профессионализма. Старые мастера были великие ремесленники.
НБ (осторожно). По-русски ремесленник звучит несколько уничижительно.
ВК. Да и по-французски тоже. Есть artiste, а есть artisan. Для меня слово artisan важнее, артиста же терпеть не могу. Художник – еще куда ни шло. Какая разница между человеком, который делает комод Луи XVI, и мною, художником? Его произведение останется комодом или стулом. А моя вещь должна превратиться в трамплин, чтобы подбросить душу созерцающего на другой уровень. Моя цель – не рисунок, а то, что случится потом с человеком. Комод трамплином не делается. В моем деле нужно 98% ремесла – и 2% я не знаю чего. Пока не выучишь азбуку, слов сложить невозможно, и общение с другими не получится. Ах, бедные дети, которым на первом же уроке в художественной школе дают кисть в руки: давай, вырази себя!
ВК. Критик, написавший предисловие к моему каталогу, пришел на мою выставку. (Сирена скорой помощи.) Разговаривая, он доверительно наклонился ко мне и сказал: “Не ждите статей о вашей выставке”. Услышать такое! И ехать издалека, чтобы мне это сказать! “У нас, критиков, нет больше слов, чтобы писать о вашем искусстве. Нужный словарь распался. Я могу описать картину, на которой ничего нет, кроме подписи, вещь, сделанную бычьей кровью, и прочее. Но словарь, соответствующий вашим работам, вышел из употребления. Никто о вас не напишет.”
НБ. Однако он написал?
ВК. Да, предисловие к каталогу.

Работы Виктора Кульбака:
http://www.notionis.com/Koulbak/index.htm
http://lkedition.free.fr/Menu%20francais%201.html

Книга Николая Бокова "Золотая осень и серебряная игла"
№250 — http://magazines.russ.ru/nj/2008/250/bo5.html
№251 — http://magazines.russ.ru/nj/2008/251/bo7.html
№252 — http://magazines.russ.ru/nj/2008/252/bo11.html
№253 — http://magazines.russ.ru/nj/2008/253/bo6.html

%d такие блоггеры, как: