Browse By

Оксидентализм

В связи с очередным эпизодом непрекращающейся специальной олимпиады назрела настоятельная необходимость вновь коснуться такого повсеместно распространённого явления, как оксидентализм, или оксидентофобия, иногда проявляющегося даже у тех, от кого этого в принципе не ожидаешь. Ниже — замечательный перевод от blackstonebite нескольких глав из книги Яна Бурумы и Авишая Маргалита «Оксидентализм. Запад глазами его недругов / Occidentalism. The West in the eyes of its enemies» (2004).

Но сначала несколько слов отсебятины.

Я совершенно искренне не понимаю, как можно ненавидеть механизм. Это даже не глупость, это вообще отсутствие разума. Механизмом — эдакой, знаете ли, всепогодно / вселандшафтно / всепространственной суперакулой с карбонотитановыми челюстями и алмазноиридиевыми зубами, оснащённой искусственным интеллектом, мгновенно и безошибочно реагирующей на любую опасность и безжалостно перемалывающей её, — можно только восхищаться. Можно не сильно любить его создателей, настройщиков и операторов его рецепторов, но ненавидеть их — это тоже смерти подобно. Особенно доставляют неосовки, каким-то образом оказавшиеся на Западе и воображающие, будто что-то поняли и в чём-то разобрались — и строчащие обличительные статейки про «растленный Запад». Причём персонажи вроде путника хотя бы деньги за это получают, а остальные 99% вообще ничего — даже удовольствия, пускай и сомнительного.

Думаю, дело тут (опять же лишь отчасти), в том, что в России, т. е. на русском языке, при наличии первоклассной (по меркам XIX в.) литературы — нет никакой самостоятельной философии. Едва она начала появляться, пришёл Октябрь 17-го, и вульгарные отголоски немецкой социально-философской мысли прошлого века подмяли под себя всё остальное. В СССР же никакая другая философская доктрина, кроме «марксизма-ленинизма», вообще не могла существовать даже в подполье. Т. е. сплошное эпигонство, да ещё и отсталое на два века. Вот уж действительно: «мы дали Маркса вам — себе на горе». Отсюда это интеллектуальное и методологическое убожество, бессильная ненависть, помесь вульгарного, троглодитского коммунизма с дорациональным мышлением — тихий ужас, одним словом. Сплошной Пелевин-Сорокин во плоти.

Ну, поехали.

* * *

Война против Запада

Оксидентализм во многом воспринимает Запад как его двойник — ориентализм, который отдирает от своих человеческих мишеней их человеческую природу. Некоторые предрассудки ориенталистов превратили незападных людей в недоразвитые существа, лишенные атрибутов нормального взрослого человека. Они обладают разумом ребенка, и к ним следует относиться, как к братьям нашим меньшим. Оксидентализм по меньшей мере также редуктивен — и представляет собой ориенталистское ханжество, перевернутое с ног на голову. Сокращение цельной цивилизации до массы бездушных, декадентских, охотящихся за деньгами, лишенных корней и веры бесчувственных паразитов есть форма интеллектуального уничтожения. Снова и снова — если бы речь шла только о форме неприязни или предрассудка, она никакого интереса не представляла бы. Предрассудок есть часть человеческой природы. Но когда идея других, как недочеловеков, набирает революционную силу, результатом становится уничтожение людей.

В июле 1942 года, всего через семь месяцев после того, как японцы разбомбили американский флот в Перл-Харбор и одержали победу над западными державами в Юго-Восточной Азии, несколько выдающихся японских ученых и писателей собрались на конференцию в Киото. Некоторые из них были литераторами так называемой романической группы, другие — философами буддистко-гегельянской школы Киото. Они обсуждали следующую тему: «как преодолеть современность» (или, если угодно — «модерн»). Странно, но в самый разгар войны, она едва ли упоминалась. Военная пропаганда не была явной целью конференции. Эти люди — и литературные романтики, и буддистские философы были заинтересованы в преодолении Запада задолго до Перл-Харбор. Их выводы — в случае, если они были в достаточной степени связанными — могли быть позаимствованы для пропаганды Нового Азиатского Порядка под японской властью. Участники конференции, однако, пришли бы в ужас, если бы их назвали пропагандистами. Они считали себя мыслителями, а не наемными писаками.

«Современность» и «Модерн» в любом случае — скользкая концепция. В Киото 1942, также как в Кабуле или Карачи 2001 она означает Запад. Но сам Запад также неуловим, как модерн. Японские интеллектуалы имели сильные чувства относительно того, против чего они выступают, но некоторые трудности в объяснении, что это такое. Один из них высказал мнение что «вестернизациия» — это инфекция, поразившая японский дух. Было много разговоров о специализации знания, которая расколола целостность Восточной Спиритуальной Культуры. В этом была виновна наука. Также виновен был капитализм, и абсорбция японским обществом современной технологии, и проникновение понятий демократии и свободы. Все это необходимо было «преодолеть».

Все сошлись на том, что «культура» — традиционная японская культура — была духовной, глубокой и абсолютной, в то время как западная культура была поверхностной, лишенной корней и разрушающей творящую силу народа и индивида.

Целостный, традиционный Восток, объединенный японским имперским правлением должен восстановить истинные органические общества и их духовное здоровье. По определению одного из участников, борьба была между японской кровью и западным интеллектом.

Запад, для азиатов того периода, и, до некоторой степени, для азиатов современных, означал колониализм. С момента, когда Китай был унижен опиумными войнами 19-го века, японцы осознали, что национальное выживание зависит от тщательного изучения и воссоздания западной технологии, которая создала для западных держав преимущества над остальным миром. Никогда еще великая нация на инициировала столь глубокую трансформацию, как Япония между 1850 и 1910. Главными целями периода Мэйдзи были Бунмей Кайка — Цивилизация и Просвещение, западная цивилизация и западное просвещение. Все западное, от естественных наук до литературного реализма, жадно пожиралось японскими интеллектуалами. Европейский костюм, прусский конституционный закон, британская морская стратегия, германская философия, американский синематограф, французская архитектура, и многое, многое другое, было поглощено и адоптировано.

Трансформация дала потрясающие результаты. Япония не только осталась неколонизированной, но и быстро превратилась в великую державу, державу, которая смогла нанести в 1905 году России решительное поражение — в ходе совершенно современной войны. Более того, Лев Толстой охарактеризовал эту победу как триумф западного материализма над российской азиатской душой.

Но модернизация также стала причиной ущерба. Японская индустриальная революция, которая произошла вскоре после германской, имела такой же смещающий эффект. Толпы обитателей обнищавших деревень ринулись в города, где условия могли быть самыми жестокими. Армия была не более чем брутальным убежищем для молодых людей, в то время как их сестер продавали в бордели. Но, если не сосредотачиваться на экономических проблемах, была другая причина, по которой к концу 19-го века множество японских интеллектуалов хотели найти путь «отмены» или «преодоления» модернизации». Япония как будто бы страдала от интеллектуального несварения желудка. Западную цивилизацию проглотили слишком быстро. И это частичное объяснение того, почему группа литераторов собралась в Киото и обсуждала пути обращения истории вспять, преодоления Запада и способы того, как оставаясь современными, вернуться в идеализированное духовное прошлое.

Все это представляло бы не более, чем исторический интерес, если бы подобные идеалы потеряли силу своего вдохновения. Но они не потеряли. Отвращение ко всему, что люди связывают с западным миром, символизируемым Америкой по-прежнему сильно, хотя и не в Японии. Это отвращение притягивает мусульман к идеологии политизированного ислама, в которой Соединенные Штаты занимают почетное и центральное место инкарнации дьявола. Это же ощущение разделяется крайними националистами Китая и других частей незападного мира. И ростки подобного мышления пробиваются на самом Западе — в трудах радикальных антикапиталистов. Попытка традиционного разделения на правых и левых лишь еще больше запутывает. Желание преодолеть западный модерн в 30-х годах в Японии был также сильно, как и в марксистских или крайне-правых шовинистских кругах в самой Европе. Эту же тенденцию мы наблюдаем и сейчас.

Неприязнь к некоторым аспектам западной, или американской культуры, характерна для многих, но она редко переходит в революционное насилие. Симптомы становятся интересными лишь тогда, когда они перерастают в полноценный недуг. Нелюбовь к западной поп-культуре, глобальному капитализму, американской внешней политике, большим городам или сексуальной распущенности не важна сама по себе, но она становится важна в тот момент, когда возникает желание объявить Западу войну.

Дегуманизированный портрет Запада, который рисуют его враги — это то, что мы называем оксидентализмом. Нашим намерением является исследовать этот кластер предрассудков и проследить его исторические корни. То, что их нельзя объяснить в качестве специфически исламской проблемы, ясно. Очень многое из того, что произошло в мусульманском мире — ужасно и неправильно, но оксидентализм не может быть сведен к ближневосточной токсикозу, также как его нельзя определить в качестве специфически японского заболевания, случившегося полвека назад. Само использование подобного рода медицинской терминологии отбрасывает нас к ядовитой привычке оксиденталистов. И действительно, мы утверждаем, что оксидентализм, как и капитализм, марксизм и множество других измов был порожден Европой, и затем распространен в других частях света. Запад был источником Просвещения и его либеральных отпрысков, но также и их зачастую смертельно опасных антидотов к ним.

Определение исторического контекста западного модерна, современности и его ненавистной карикатуры, оксидентализма — непростая задача, как это показали споры собравшихся в Киото интеллектуалов. Существует слишком много связей и наслоений для того, чтобы установить совершенную связность. Профессор философии Нишитани Кэйзи винил во всем Реформацию, и Ренессанс, и возникновение естественных наук в разрушении единой духовной культуры Европы. Это подводит нас к ядру оксидентализма. Часто говорят, что главным различием между Западом и исламским миром является отделение церкви от государства. Церковь, в качестве выделенного института, не существует в Исламе. Для верующего мусульманина политика, экономика, наука не могут быть расщеплены на отдельные категории. Но профессор в Киото не был мусульманином, и его идеалом было создание государства, в котором политика и религия формируют единое целое, и где церковь, каковой бы она ни была, сливается с государством.

Этой церковью в Японии была Синто, современное изобретение, которое в меньшей степени базировалось на древней японской традиции, чем на специфической интерпретации Запада до начала «модерна». Японцы пытались заново изобрести искривленную идею средневековой христианской Европы путем превращения Синто в политизированную церковь. Подобный вид спиритуальной политики может быть обнаружен во всех формах оксидентализма, от Киото в 30-х до Тегерана в 70-х. Он также является необходимой составной частью любого тоталитаризма. Каждый институт, каждое учебное заведение Третьего Рейха — от церкви до научных департаментов университетов должны были согласиться с подобным тотальным видением. Тоже самое верно в отношении Советского Союза под Сталиным и Китая под Мао.

Другие участники конференции в Киото не шли так далеко назад. Они указывали на индустриализацию, капитализм и экономический либерализм в 19-м веке как на корень современного зла. Они говорили в страшной терминологии «машинной цивилизации» и «американизма». Некоторые из них утверждали, что японцы и европейцы, с их древними культурами, должны объединиться против тошнотворной американской отравы. Такие разговоры падали на плодотворную почву в некоторых частях Европы. Гитлер, в своих застольных монологах, отметил: «Американская цивилизация по своей природе — цивилизация чисто механистическая. Без механизации Америка развалится на куски еще быстрее, чем Индия».

Из-за того, что современные нам формы оксидентализма одинаково сфокусированы на Америке, необходимо отметить, что антиамериканизм часто является продуктом специфической американской политики — поддержки антикоммунистических диктатур, или Израиля, или многонациональных корпораций, или МВФ, или всего того, что попадает под рубрику «глобализация», которая, в свою очередь, используется как сокращенное обозначение американского империализма. Некоторые ненавидят Соединенные Штаты просто из-за мощи этого государства. Другие негодуют из-за того, что американцы им помогают, или кормят их, или защищают их, в той форме, в которой дитя возмущается чересчур заботливым отцом. Есть и такие, которые считают, что Америка отвернулась от них в тот самый момент, когда они нуждались в ее помощи. Но что бы правительство Соединенных Штатов делало или не делало, не имеет значения. Профессоры в Киото говорили не об американской политике, но о самой идее Америки, как не имеющей корней, поверхностной, космополитской, тривиальной, материалистической, расово смешанной, поклоняющейся сиюминутной моде цивилизации. Здесь они тоже следовали за европейцами, прежде всего германцами. Хайдеггер был заклятым врагом того, что он именовал Американизмус, и что, по его мнению, разрушало европейский дух.

Менее известный мыслитель, Артур Мюллер ван ден Брюк (придумавший термин «Третий Рейх»), писал, что «американство» следует понимать «не географически, но спиритуально». Оно, по его мнению, «символизирует решительный шаг, после которого наша зависимость от земли превращается в механизированное использование земли, шаг, который механизирует и электрифицирует неживую материю».

Это не политика — это видение машинообразного общества без человеческой души. Но это — только часть. Оксидентализм — не тоже самое, что антиамериканизм.

Несомненно, у множества критически важных элементов соединившихся в ядовитое варево, именуемое нами оксидентализмом, есть совершенно объяснимые и имеющие право на жизнь основания. Не все критики Просвещения пришли к нетерпимому и опасному иррационализму. Вера во всеобщий прогресс, движимый бизнесом и индустрией, несомненно, открыта для критики. Поклонение свободному рынку зачастую — не более, чем обслуживающая сама себя и вредная догма. Американское общество далеко от идеала, и американская политика порой катастрофична. Западному колониализму есть за что ответить. Мятеж локального против глобального может быть легитимным, а иногда попросту необходимым. Но критика Запада — не тема нашего обсуждения. Оксидентализм во многом воспринимает Запад как его двойник — ориентализм, который отдирает от своих человеческих мишеней их человеческую природу. Некоторые предрассудки ориенталистов превратили незападных людей в недоразвитые существа, лишенные атрибутов нормального взрослого человека. Они обладают разумом ребенка, и к ним следует относиться, как к братьям нашим меньшим. Оксидентализм по меньшей мере также редуктивен — и представляет собой ориенталистское ханжество, перевернутое с ног на голову. Сокращение цельной цивилизации до массы бездушных, декадентских, охотящихся за деньгами, лишенных корней и веры бесчувственных паразитов есть форма интеллектуального уничтожения. Снова и снова — если бы речь шла только о форме неприязни или предрассудка, она никакого интереса не представляла бы. Предрассудок есть часть человеческой природы. Но когда идея других, как недочеловеков, набирает революционную силу, результатом становится уничтожение людей.

Вместо того, чтобы писать хронику оксидентализма, мы решили идентифицировать все его проявления, которые характерны для всех частей света и для любого исторического периода, где наблюдается данный феномен. Эти проявления, конечно же, переплетены друг с другом и вместе они образуют цепь вражды — вражды к Городу, с его имиджем не имеющего корней, спесивого, жадного, декадентского и фривольного космополитизма, вражды к разуму Запада, декларирующего себя в науках и рассудке, вражды к оседлому, основательному буржуа, само существование которого есть антитезис самопожертвованию героя, вражды к неверному, который должен быть растоптан и сокрушен ради того, чтобы открыть дорогу в мир чистой веры.

Мы не собираемся ни производить боеприпасы для так называемой «войны с террором», ни демонизировать нынешних врагов Запада. Нашей целью, скорее, является понять, что движет оксидентализмом, и показать, что сегодняшние террористы-смертники и святые воины не страдают от некоей особой патологии, но наоборот, они горят идеями, у которых есть история. У этой истории нет четко очерченных географических границ. Оксидентализм может расцвести где угодно. Япония, совсем недавно рассадник убийственных оксиденталистских идей, оказалась в лагере его врагов. Понять — не значит оправдать, точно также, как простить не значит забыть, но без понимания тех, кто ненавидит Запад, мы не можем надеяться на то, что разрушение ими человечества удастся остановить.

Оксидентальный Город. Джихад и Т. С. Элиот

«Ценности западной цивилизации, лидером которой является Америка, были уничтожены. Эти внушающие ужас и благоговение башни, символизировавшие свободу, права человека и гуманность, были уничтожены. Они исчезли, как дым». Усама бин Ладен

Для угнетающе большого количества людей, и не только в Китае, идея того, что это — своего рода кино, плод воображения, театральный акт, также помогла почувствовать нечто куда более зловещее. Разрушение двух небоскребов — символов американского могущества и богатства, символов имперского, глобального и капиталистического доминирования, символов Нью-Йорка, этого современного Вавилона, символов всего американского — всего того, что люди любят и ненавидят в Америке — разрушение всего этого и в течение менее, чем двух часов, породило чувство глубокого удовлетворения.

Вскоре после того, как два аэробуса взорвались в Нижнем Манхеттене, в Китае в продажу поступили странные видеокассеты. Документальная хроника разрушения Всемирного Торгового Центра была смонтирована вместе со сценами из голливудских боевиков о катастрофах. Оказалось, что в реальных событиях — двух объятых огнем небоскребах, обрушивавшихся на тысячи людей было недостаточно драмы, и психологический удар необходимо было усилить выдуманными катастрофами — ведь о катастрофах мы знаем только из фильмов.

Сознательное слияние реальности и фантазии оставляло впечатление, что речь идет не о живых существах, а об актерах. Большинство людей, включивших телевизоры 9/11, испытали, хотя бы на несколько секунд, чувство нереальности происходящего. Возможно, претензия на то, что произошедшее нереально — удобный способ дистанцироваться от ужаса. Для угнетающе большого количества людей, и не только в Китае, идея того, что это — своего рода кино, плод воображения, театральный акт, также помогла почувствовать нечто куда более зловещее. Разрушение двух небоскребов — символов американского могущества и богатства, символов имперского, глобального и капиталистического доминирования, символов Нью-Йорка, этого современного Вавилона, символов всего американского — всего того, что люди любят и ненавидят в Америке — разрушение всего этого и в течение менее, чем двух часов, породило чувство глубокого удовлетворения.

В определенном смысле, уничтожение башен-близнецов и всех людей внутри было потрясающим успехом. Оно было частью войны Усамы бин Ладена против Запада, войны физической и метафизической. Это была одновременно реальная и символическая атака — атака против Нью-Йорка, Америки, идеи Америки, и Запада, который она олицетворяет. Сознательный акт массового убийства был подан, как новая версия древнего мифа — мифа о разрушении греховного города и очищении от его грехов. Мысли о подобном очищении занимали воображение людей, захвативших Боинги и протаранивших ими ненавистные башни, о чем свидетельствует завещание их лидера, молодого египтянина по имени Мухаммед Атта: «Тот, кто будет обмывать мой труп, должен одеть перчатки. Я не желаю, чтобы к моим гениталиям прикасались. Я не хочу, чтобы на мои похороны пришла беременная женщина или персона, считающаяся нечистой. Я этого не одобряю».

Потребителями китайских видеокассет не были, как можно было бы предположить, неграмотные крестьяне, ненавидящие Америку, или даже городские прощелыги. Напротив, кассеты были популярны среди молодых обитателей Шанхая и Пекина, чьи небоскребы поднимались в небо куда выше, чем башни Всемирного Торгового Центра. Запад в целом, и Америка в частности, порождают зависть и возмущение большей частью среди тех, кто потребляет ее имиджи, ее товары и ее фантазии, но не среди тех, кто просто не в состоянии вообразить, что такое Запад.

Убийцы, снесшие башни, были хорошо образованными людьми, значительную часть жизни прожившими на Западе. Мухаммед Атта получил университетскую степень по архитектуре в Каире — до того, как написать тезис о модернизме и традиции в планировании города в Техническом Университете Гамбурга. Сам бин Ладен был опытным инженерном. Башни-близнецы, помимо прочего, символизировали высокомерие и спесь современного инженера. Их разрушение было плодом заговора членов гильдии.

Реакция во многих местах на американскую катастрофу была больше, чем тихое злорадство из-за несчастья, обрушившегося на огромную и порой слишком навязчивую державу, и она порождалась не только неудовлетворением некоторыми аспектами американской внешней политики. В ней можно проследить отголоски более древней ненависти и более древних маний, которые проявляются через всю человеческую историю в разных ипостасях. Где бы человек не строил великие города, его всегда преследовал страх мести, которую обрушит на его голову Господь Бог, Годзилла, Кинг-Конг или варвары, собирающиеся в толпы у городских ворот. С древних времен люди жили в страхе быть наказанными за свое бесстыдство, за то, что бросили вызов богам — в чем бы этот вызов не выражался — в похищении огня, в аккумуляции слишком большого знания, в создании слишком большого богатства или в строительстве башен, достигающих небес. Проблема — не просто в городе, но в городе, отдавшемуся наслаждению и коммерции вместо молитвы. В случае Усамы бин Ладена и Мухаммеда Атты этот религиозный импульс сгустился в опасное безумие.

Надменность, создание империй, светскость, индивидуализм, сила денег — все это связано с мифом греховного Города Человека. Мифы о его разрушении существуют также долго, как человек строит города в которых он торгует, аккумулирует богатство, копит знание и живет в комфорте.

Страх наказания за вызов, брошенный власти Бога, за спесивость мышления, допускающего, что мы можем жить без Него, является общим для всех религий. История Вавилона и его великой башни — одна из древнейших. После великого потопа царь Нимрод построил Вавилон. В другом отчете, историка Диодоруса Сицилуса, великая царица по имени Семирамис была его строительницей. Позже культ поклонения царице превратился в культ Богини-Матери. Возможно, относительная сексуальная свобода вавилонских женщин позднее стала причиной того, что и евреи, и христиане описывали город как «матерь всех проституток и гнусностей». Жители Вавилона, подобно жителям Флоренции 14-го века или Нью-Йорка 21-го испытывали вожделение к земной славе: «Приходите, говорили они, давайте построим для нас город, и башню с ее вершиной в облаках, и тем прославим себя».

Навуходоносор, правитель Вавилона, покоривший Иерусалим (этот символ Града Божьего), поработил евреев, мечтал о королевстве золота, но был покаран за свою спесивость. Возможно, самая великая ирония истории заключается в том, что евреи — авторы набожной легенды о том, как Господь покарал Вавилонскую Блудницу, в последующие столетия были рассеяны по всему миру, говорили на множестве языков и описывались своими врагами как космополиты без корней, увлеченные лишь одним — погоней за наживой.

От количества людей в мусульманском мире, которые искренне верят в то, что разрушение башен-близнецов — дело рук Моссада — еврейского секретного агентства, находящихся в самом сердце паутины всемирных еврейских заговоров, мутнеет разум, также, как он мутнеет от осознания масштаба религиозного экстремизма членов «Аль-Каиды». Но это не является совершенно неожиданным. Евреи сами виноваты в том, что их преследуют — это достаточно банальная линия пропаганды их врагов на протяжении столетий, и антисемитизм комфортно сворачивается вокруг странного, на первый взгляд, парадокса. Капиталистические конспирации ассоциируются с Сионскими Мудрецами, но также с ними ассоциируется и коммунизм. Здесь существует возможная связь. И коммунизм, и капитализм, практически противоположны во всех аспектах, но оба могут быть описаны в терминах замены Царства Божьего миром человека.

Имидж метрополиса в качестве шлюхи — не только отражение женской сексуальности, которой так боялись и ненавидели пуритане вроде Мухаммеда Атты, но также и комментарий к обществу, которое вращается вокруг торговли. В городе, задуманном и сконструированном в качестве гигантского рынка, все и вся выставлены на продажу. Отели, бордели и супермаркеты продают фантазию хорошей жизни. Деньги позволяют людям вести себя самым ненатуральным образом. В сатире на Древний Рим Ювенал пишет: «Что мне делать в Риме? Я так и не научился лгать. Здесь из всех богов Богатство вызывает наибольшее почтение. Мерзкая корысть, привнесенная чужеземцами превращает нас в изнеженных женщин, которые уничтожают себя порочным потаканием собственным грехам».

Наиболее символическим примером превращения межчеловеческих отношений в товар, отношений основанных на лести, иллюзии, аморальности и деньгах является фигура проститутки. Торговля сексом, возможно, — один из архетипов городской коммерции. Поэтому не удивляет, что критика Города Человека снова и снова возвращается к этой фигуре. Одно из клише эротической торговли гласит: вы можете купить тело, но не можете купить душу. Проститутка, в ее (или его) профессиональной ипостаси бездушна, и потому — не человек. В своих дневниках братья Гонкур описывали знаменитую в Париже в 1860-х годах куртизанку по имени Пайва: » Она шла между кресел как автомат, как будто внутри нее работала распрямляющаяся пружина, без жеста, без выражения… катящаяся кукла танца смерти… вампир с кровью живых на ее пурпурных губах, на фоне синюшного, стекленеющего и разлагающегося тела». Здесь перед нами одно из совершенных оксиденталистское определений города, капитализма и западной «машинной цивилизации» — бездушная шлюха в качестве жадного автомата.

В следующем столетии Т. С. Элиот, оплакивая потерю печати Божьей на современном метрополисе, писал:

Мы строим вотще, если строим без помощи БОГА.

Как сбережете вы город без помощи БОГА?

Тысяча регулировщиков уличного движенья

Не скажут, зачем вы пришли и куда идете.

Морские свинки и полевые сурки

Строят лучше, чем люди, строящие без БОГА.

Побредем ли мы средь бесконечных развалин?

Элиот источает пессимизм по поводу человеческого желания соперничать с Богом. Светское предприятие, универсализм Просвещения, вера в разум, Город Человека — все это признаки человеческого отступничества и спеси:

Слово ГОСПОДНЕ сошло ко мне, говоря:

О несчастные города многоумных людей,

О жалкая поросль просвещенных людей,

Заблудшая в лабиринтах собственных хитростей,

Преданная плодами собственных изобретений

О усталость людей, уходящих от БОГА

К грандиозным замыслам, славным деяньям,

К искусствам, изобретеньям, новым дерзаньям,

К величественным, давно опровергнутым планам

«Скала», 1934, перевод А. Сергеева

Взрыв Всемирного Торгового Центра во имя Аллаха и джихада — не более чем грубое, буквальное и убийственное эхо сантиментов Элиота. Это деяние — не порождение иного мира. Джихадисты тщательно выбрали символ отмщения. Нью-Йорк — столица американской империи. Башни-близнецы, наполненные людьми всех рас, национальностей и вероисповеданий, трудящихся в услужении глобальному капитализму, символизировали все, что было ненавистно святому воину в современном Городе Человека.

Оксидентальный Город. Вольтер и Вагнер

Люди могут не любить те или иные города по самым разным причинам. Но оксиденталисты идут дальше. Они воспринимают город как нечто бесчеловечное, в как гигантский зоопарк, по которому мечутся развращенные звери, пожираемые собственной похотью. В этой перспективе, обитатель города, в буквальном смысле, потерял душу.

Возникает вопрос, когда идея города, как извращенного символа жадности, безбожия и космополитизма стала практически полностью ассоциироваться с Западом? Когда западный метрополис превратился в главный объект оксиденталистского отвращения? В конце концов, огромный город, в котором живут люди многих рас вряд ли можно назвать эксклюзивном американским или европейским феноменом. Традиционно, мусульмане не были ненавистниками больших городов. Напротив, в эпоху раннего ислама урбанизация пропагандировалась в качестве одного из основных средств разрыва с кочевым невежеством. На протяжении столетий Багдад и Константинополь были центрами торговли, учения и удовольствия. Далее на Восток, Пекин поражал воображение путешественников из Венеции в 13-м веке. По сравнению с утонченностью Китая 17-го века Амстердам, со всем его богатством, мог похвастаться не более, чем обаянием скромного провинциального городка. Столица Японии, Эдо, до конца девятнадцатого века был больше любого европейского города, включая Лондон.

И, несмотря на это, модернистская идея Вавилона корнями своими вросла в Запад — потому что первыми оксиденталистами были европейцы. Рихард Вагнер однажды написал о временном пребывании своего германского героя Таннхаузера среди опасных соблазнов Венусберга: «Я согласен с определением Фридриха Дикманна, по которому Венусберг есть «Париж, Европа и Запад»: этот фривольный, коммерческий и коррумпированный мир, в котором свобода, но вместе с ней и отчуждение куда более продвинуты, чем в наших германских городах, с характерной для них комфортабельной отсталостью».

Вагнеровские сантименты относительно Парижа отражают нечто большее, чем отвращение к французской фривольности. Люди могут не любить те или иные города по самым разным причинам. Но оксиденталисты идут дальше. Они воспринимают город как нечто бесчеловечное, в как гигантский зоопарк, по которому мечутся развращенные звери, пожираемые собственной похотью. В этой перспективе, обитатель города, в буквальном смысле, потерял душу.

Эпоха империй, галопировавшая под натиском экстраординарного взрыва научной, коммерческой и индустриальной активности превратила Европу в центр метрополии, доминирующим над периферией, к которой был сведен весь остальной мир. Антипатия Вагнера в отношении Франции и его отношение к Германии, как к провинциальной периферии — наследство доминирования Наполеона. Тут следует отметить, что империи, достигшие своего пика во второй половине 19-го века были, прежде всего, коммерческими империями. Им нужны были богатства, а не новые территории или распространение Слова Божьего.

Величайшей метрополией из всех — коммерческой имперской столицей и столицей мира девятнадцатого века был Лондон. Париж соперничал с Лондоном, а Манчестер был образцом индустриального города, столицей темных сатанических фабрик. Все эти города внушали и ужас, и зависть — точно также, как их внушает, спустя два столетия, Нью-Йорк.

Лондон обожал еще Вольтер. Сойдя на берег в один солнечный день в 1726 году, он немедленно начал атаковать французский абсолютизм, восхваляя британские свободы. Его полемическая цель, естественно, вела к преувеличениям, но он был хватким наблюдателем, чьи утверждения содержат некоторые важные истины. Вольтер обожал в Лондоне, кроме свободы мысли и уважения к научному исследованию, Королевскую Биржу. Он описывал ее как место «более достойное почитания, чем многие суды, место, где представители всех наций встречаются на благо всего человечества». В отличие от французской аристократии, презиравшей «торгашей», Вольтер рассматривал коммерцию в качестве одной из основных гарантий свободы. Он писал: «На Бирже Еврей, Магометанин и Христианин — адепты одной и той же религии, и они не назовут Неверным никого, кроме банкрота».

С точки зрения Вольтера, деньги растворяли отличия в вероисповедании или расе. На рынке люди связаны общими правилами, контрактами и законами, которые не были получены в результате божьего откровения, но были придуманы людьми с единственной целью — сохранить свою собственность и свести возможности обмана к минимуму. Порода и наследственность на рынке не засчитываются. Старые правила доверия могут работать в клановых отношениях или в деревенской жизни, но на рынке на них нельзя опереться. Поскольку правила, управляющие торговлей, были совершенно светскими, Вольтер, этот великий секулярист, одобрял подобный новый порядок, который религиозному или феодальному разуму казался холодным и механистическим. Он верил в то, что «Торговля обогащает граждан Англии, тем самым способствуя их Свободе, и эта Свобода, с другой стороны, способствует развитию Коммерции, что, в свою очередь, возвышает Величие Государства. Торговля невероятно усиливает морскую мощь, что дает Британцу Господство над Морями».

В восхищенном отчете Вольтера, таким образом, английская коммерция связана одновременно и со свободой, и с империализмом. Эта связь до сего дня весьма жива в оксидентализме, несмотря на то, что врагом более является не одна Британия, но Англо-Америка, или Америка, или Запад, или, в замечательной и чеканной формулировке Усамы бин Ладена «Жидокрестоносцы».

То, что так впечатлило Вольтера в Лондоне, не всегда находило отклик в глазах других знаменитых обозревателей. Один из многих — Фридрих Энгельс чувствовал нечто «отвратное» в толпах Манчестера и Лондона, нечто, «против чего восстает сама человеческая природа». Энгельс писал о городе в котором «все классы и все ранги перемешаны» беспорядочно, случайно, и, прежде всего, безразлично. Энгельс видел толпу «атомизированных» индивидов, преследующих лишь «эгоистические» интересы.

Подобные критики, однако, не видели определенных преимуществ. В толпе есть место индивидуальной эксцентричности. Вы можете спрятаться в толпе. Ее безразличие делает вас свободным. В каждой стране, пережившей индустриализацию, начиная с Англии 19-го века, женщины и крестьяне толпами устремлялись в города — чтобы найти работу, заработать деньги и стать свободными. Их ждали удушливая атмосфера индустриальных трущоб, криминальные банды и бордель. Это, конечно же, никогда и никого не остановило. Но, оставленные в прошлом старая определенность деревенской жизни, крепко связанные узлы клановых отношений, и подчиненность религиозной и феодальной традиции, как правило, терялись навсегда — и это могло впоследствии порождать сильнейшее негодование.

История об одиночке-аутсайдере, игнорируемом и угнетаемом в большом городе, имеет всеобщий характер. Она часто рассказывается в темных легендах Голливуда, где большой город — Нью-Йорк, Чикаго или США. Она стала клише для фильмов, снятых в Японии, Индии и Таиланде в 50-х. Многие из подобных произведений — гангстерские фильмы. Особенностью холодного, расчетливого, богатого злодея для всех типов этих моралистических сказок является не его сексуальные перверсии, его жадность, или его бесчестность, но его кричаще западные манеры. В европейских гангстерских фильмах плохие парни всегда наряжаются, как американцы, в незападных фильмах они похожи на липового белого человека. Нечестивые японские гангстеры 50-х пьют виски, стреляют из Кольта и одеваются в тройку, в то время как наряженные в кимоно герои бьются со злом исключительно с помощью самурайских мечей. Типично гангстерское кино враждебно к Западу. Это относится, конечно же, и к американскому вестерну, где злодеи — городские пройдохи «с востока», которые прибыли для строительства городов и железных дорого в первородной прерии. Старые отношения между деревенским народом, основанные на взаимном доверии, заменены контрактами, написанными хлыщами в сюртуках. Это — универсальная история о столкновении нового и старого, автохтонной культуры с сутяжничеством и искусственностью метрополиса, между городом и деревней.

Интоксикация Западом и Великий Жид


В Европе метрополии-бегемоты, поглотившие в своих блистающих утробах население целых провинций, однозначно идентифицировались с евреями и прочими охотниками за наживой. Карл Маркс — сам сын раввина, сравнивал еврейских капиталистов с вшами, набухающими от крови бедноты, подобно мерзким паразитам. Другой великий социалистический мыслитель, Пьер-Жозеф Прудон верил в то, что «еврей по характеру своему анти-производитель… Он всегда посредник, мошенник и паразит, которые оперирует, и в торговле и в философии посредством фальсификации, подделки и барышничества». Нацистские мыслители, конечно же, подхватили эти темы и связали паразитических евреев с Нью-Йорком, Лондоном, Парижем и Берлином.

До 1933 года Берлин был символом всего порочного, и не только для нацистов, но и для большого количества германских романтиков. Уже в 1890-х разношерстое сборище нудистов, фольклористов, пропагандистов «истинной и чистой Германии» желали «сбежать из Берлина», с его фабриками, трущобами, ночными клубами, леваками, демократами, евреями и прочими чужеродными элементами. Великая прусская столица рассматривалась в качестве бездушной гибридной химеры, копии французских, американских, австрийских и британских городов. Берлинский модернизм был чужд «германизму».

В нацистской пропаганде берлинские магазины развращали германский женский пол декадентскими «космополитическими » продуктами, вроде косметики и сигарет. Их поносили в качестве символов «еврейского материализма», а модернизм в искусстве рассматривался как еврейское мошенничество.

За пределами Европы наблюдается подобная картина — Запад виноват в возникновении метрополиса и исчезновении сельской идиллии — американизм плюс локальный вариант евреев большого города — китайцев в Юго-Восточной Азии или индусов в Африке. Они, вместе с продажными «вестернизированными» местными элитами плетут сети заговоров, цель которых — отравление и разрушение аутентичных, спиритулаьных и расовых общин. Но сами эти идеи «американизации», или, в формулировке иранских исламистов «интоксикации Западом» находятся под влиянием предрассудков, возникших на Западе.

Когда японские интеллектуалы на конференции в Киото в 1942 клеймили американизм, их интересовал не модернизм американской или европейской жизни, но стиль их собственных больших городов — Токио и Осака: голливудские фильмы, кафе, танцевальные залы, радио, газеты, короткие юбки, звезды кино и автомобили. Они ненавидели эту урбанистическую цивилизацию, потому что они рассматривали ее как поверхностную, материалистическую, убогую, лишенную корней и совершенно не-японскую. В этом японские мыслители мало чем отличались от европейских интеллектуалов 30-х годов, хотя их идея о спиритуальной культуре имела другую форму. Также как и на арабов, на японцев прямое и сильное влияние оказали идеалы пан-германизма, и они применили анти-западные, анти-урбанистические концепции германских националистов 20-30-х годов к японским условиям.

Несомненно, в этом можно увидеть долю исторической амнезии. Японские торговые центры существовали задолго до того, как Гарольд Ллойд и Диана Дурбин начали диктовать моду. Доказать то, что мир театра кабуки, ярмарочных развлечений и борделей старого Эдо был чем-то «духовнее» районов красных фонарей Токио 30-х годов — нетривиальная задача. Но интеллектуалы ненавидят американизм и по личным причинам. Они знают, что в американизированном обществе, с доминирующей коммерческой культурой, место философа и литератора, в лучшем случае, будет маргинальным. Оксидентализм, таким образом — вовсе не догма втоптанных в городскую грязь крестьян, но рефлексия страхов и предрассудков городских интеллектуалов, которые чувствуют, что им нет места в мире массовой коммерции.

Есть еще один пугающий аспект метропольной «безродной» культуры, массового потребления и массового участия в политике. Газеты и радио открывают каждому доступ к информации, которая ранее была доступна лишь элитам. И это опасно, поскольку массы безответственны, необразованны, и подвержены коллективным эмоциям.

Перенаселенные трущобы, в которые большинство людей, включая полицейских, опасается ступить, росли вместе с индустриальной революцией, и ассоциировались с континентальной Европой, в особенности с Британией и экономической системой известной под именем «манчестерский либерализм». Рабочие кварталы Токио никогда не были настолько нищими и убогими, как трущобы Лондона и Берлина, но эффекты индустриализации, такие, как массовая культура, пресса, и толпы крестьян, устремившиеся в город, ассоциировались с Западом. Это и было частью «вестернизации» Японии, и именно это оксиденталисты пытались «преодолеть». Япония была первой. Но тот же процесс шел в других частях не-западного мира, например в Китае. Индустриализация, превратившая тысячи крестьян в фабричных рабочих — активы, производившие товары массового потребления для постоянно растущих рынков, посеяла идею Запада в качестве «машинной цивилизации», холодно рационалистической, механической и бездушной.

Когда Саид Кутб, один из наиболее влиятельных исламистских мыслителей современности, прибыл в 1948 году в Нью-Йорк из родного Египта, он чувствовал себя убогим и несчастным в городе, напоминавшем ему «огромный цех», цех в котором постоянно что-то «грохотало и шумело». Даже голуби казались несчастными в подобной обстановке. Он скучал по разговорам, темой которых «не были бы деньги, звезды кино или модели». Из писем Кутба домой следует, что он в особенности был шокирован «развратной атмосферой», чувственностью ежедневного быта и бесстыжим поведением американских женщин. Церковные танцы в богом забытом Грили, Колорадо, потрясли его извращенной развратностью Кутб был защитником чистоты исламской общины, чистоты, врагом которой был пустой, идолопоклоннический материализм Запада. Его жизнь в Америке просто подтвердила предрассудки. Но, как и все мечты о чистоте, его идеал спиритуальной общности был фантазией, фантазией содержавшей семена будущего насилия и разрушения.

Торговля, конечно же, не является западным изобретением, но современный капитализм является. Торговля — универсальная система, распространившаяся из западных городов на старые и новые империи. Ее претензия на создание новой цивилизации кажется тем, кто мнит себя защитником традиции, культуры и веры конспирацией, направленной на разрушение всего истинного, аутентичного и духовного. Эта конспирация может быть названа римским империализмом, англо-американским капитализмом, крестовым походом сионизма, американским империализмом или просто Западом. Это, конечно же, не конспирация, но напряженность между локальным и универсальным в достаточной степени реальна. Торговля, определенно в ее современной, капиталистической форме, изменила способы, с помощью которых люди организуют свою политическую и социальную жизнь — несмотря на то, что результаты этого не настолько прямолинейны, как хотелось бы апологетам или хулителям.

Евреи так долго ассоциировались с торговлей, как в исламском, так и в христианском мире, что они неизбежно включены в враждебное описание капитализма любого толка. Но, рассматриваемые в качестве паразитических врагов культурной аутентичности, евреи, в дополнение к этом, рассматриваются в качестве носителей заразы различных западных универсальных идей — таких как французский республиканизм, коммунизм и даже секуляризм. C точки зрения нацистов, вина евреев заключалась не только в махинациях капиталистической торговли, но и в том, что предательские еврейские адвокаты сконструировали веймарскую конституцию, главной целью которой было кастрировать германский народ.

Вера в прогресс, закон и разум были не только еврейскими, но и французскими характеристиками, с корнями в Просвещении и французской революции. Современный антисемитизм в Европе, а именно идея того, что мир управляется еврейской конспирацией начался в качестве реакции на французскую революцию. Французские оппоненты республиканизма видели евреев и масонов в качестве заговорщиков, пытающихся подорвать католическую церковь и традиционные институты. Освобождение Наполеоном евреев и его намерение установить универсальные законы во всей Европе породили параноидальную веру в то, что он был еврейской марионеткой, или, еще лучше — «тайным евреем».

Этот бред заразил многих европейцев, и, в первую очередь, немцев. В Mein Kampf Гитлер утверждал, что Франция, порабощенная еврейской биржей и «умело направляемая Жидом» мстит Германии. Далее, Америка тщательно «иудаизирована», а Британская империя «все больше и больше превращается в колонию американских евреев». Не стоит применять рациональный анализ к высказываниям фюрера, но одна из идей, позаимствованная им у других, заключается в совершенно ином понимании «общности». Членство в Volk было «органическим», и, по определению, эксклюзивным, в то время как гражданство Французской Республики, США и Британии хотя бы и теоретически, открыто для всех. Учитель Гитлера, Хьюстон Стюарат Чемберлен, высказался по этому поводу более цветисто: «Сегодня гражданином Британии может стать любой ниггер из Басуто — за два шиллинга шесть пенсов».

Евреи, Америка, Франция, Британия были, как объект ненависти, взаимозаменяемы, и нацистская Германия, как современные нам исламисты, воевала со всеми сразу. В Германии многие ощущали себя «в окружении» — большевиками с Востока и «иудаизированными» демократиями Европы и Америки с Запада. Веймарская республика рассматривалась в качестве «враждебной оккупационной силы на иностранном содержании». И потому не случайно до того, как заняться сталинскими азиатскими ордами, Германия пошла войной против Запада. Эта атака против либеральных демократических стран, воспринимавшихся в качестве расово гибридных, материалистических и завшивленных евреями искусственных государственных образований, была чистым примером убийственного оксидентализма в самом сердце Европы.

Читать по теме:

West is the best! И весь Bohemicus

%d такие блоггеры, как: